Фото:moypolk.ru

В День Победы принято вспоминать тех, кто сражался на поле боя. Или тех, кто трудился на фабриках и заводах, чтобы обеспечить армию самым необходимым. Но были и другие – мирное население: те, кого война застала в их домах, сделав своими заложниками.

Это история моей бабушки, Марии Савченковой. В Брянской области, где её вместе с семьёй застала война, немецкие оккупанты уничтожили 1100 населённых пунктов. Бабушке было 13 лет, когда голодным зверьём навалилась война. И это – её короткий рассказ. Подлинная летопись войны.

– Как началась война, в сорок первом, отца сразу забрали. Нас четверо осталось. Я за младшими доглядала. Лёшенька тридцать шестого был, пятый год шёл, а Тоньке – двенадцатый день. Отец, когда уходил, взял её на руки и плакал. Сказал матери: “Не бросай их, доглядай за ними”. И ушёл.

Погиб он сразу же. На Десне. Перед этим письмо нам прислал: “Гонют нас, а снарядов никаких нету. Гонют к Десне. А жив буду или нет – не знаю. А как жив буду – пришлю письмо”. И не прислал. Погиб.

Мы когда-то ехали на машине там, нас одни добрые люди возили – скока там наших погибло! Потому что пришли, а никаких снарядов нет. И говорили солдаты: “Сталин всех сдал”. Но это неправда. Он по радио говорил: “Я никуда не ушёл. Я с вами буду”. У него сын в плен попал. Ему немец настаивал: “Отдай нам начальника, мы твоего сына отпустим”. А он: “Начальника на солдата не меняют”. Таков человек был.

У сентябре к нам немец пришёл. Уже в деревню. И вот когда немец шёл, наши партизаны выходили из леса, солдаты бывшие, скидали одёжу с себя, и руки вот так поднимали – сдаёмся. А немцы с танками, мотоциклами шли дальше. Партизаны – за ними: мы в плен сдаёмся, нам не нужна советская власть. И даже люди наши, некоторые, с иконами выходили. Предавали русских.

Ну что, немцы пришли – живём. Куда деться? Тогда всё ещё посеяно было. А партизаны из леса выйдут – пук из винтовок! Немцы тогда злятся, смотрят на село, говорят – это партизанское. И палют всё. И у нас всё попалили. И людей перебили.

Одну бабу поймали, привезли на кладбище. Мы жили как раз подле него. Поймали её и заставили себе яму копать, и она копает и плачет. Недобитую её живком закопали. Она как кричала – земля аж подымалась!

Побегли мы в лес. Он недалёко – семь километров. А немец – за нами. Лёшенька – маленький, плачет и на коленки падает. И Тонька ревёт. Мы под бугром тогда спрятались. Слышим – немец ищет. Ищет. Но Господь уберёг: Тонька жива осталась.

И так мы ушли в лес. К партизанам. Делали ямки, жили там. Я в село за картохами лазила. Немец уйдёт, партизан подползёт, говорит: “Пока немца нет – идите”. И я ходила, картохи копала. А ещё ели щавель, лесные яблоки, аниски, траву. Жили.

А потом партизаны говорят: “Жители, вы идите – сдавайтесь у плен. Вон у соседнем лесе четыреста шестьдесят человек убили. И вас убьют”. Один только мальчик остался живой. Но он в воду влез, спрятался, двенадцать лет ему было. И вот мы сдаёмся в плен. Руки подняли. Идём, а немец нас гонит. У немца огромные овчарки были, лютые. А мы плачем, кричим, жмёмся друг к дружке. Выгнали нас у поле, посадили на клевер – и четыре пулемёта над нами поставили. Мы все пообнялись, плачем. Ждали, когда начальник приедет. Расстрелять.

А среди нас один старик был. Он на коленках к немцу подполз и говорит: “Причём тут простые люди? Партизаны вас бьют, солдаты, а мы при чём?”. И этот немец смилостивился – отпустил нас.

Пришли мы тогда домой. А всё попалено. Одна хибара торчит. А так нема ничего. Люди сели на пожарище и сидят. Что делать? А старик этот, который нас спас, он говорит: “Жить надо!”. И начал ямку свою искать. И мы начали.

Мы, когда в лес уходили, в ямки вещи поклали. И лесу сверху накидали. Но ямки нашли, всё позабрали. Это полицаи брали. Наши русские полицаи, кто немцу продался. У дядьки маминого зять был. Дочку приёмную взял, сына. Хороший до войны мужик был. А потом немцы пришли, и он пошёл у полицию. И людей бил. Потом к дядьке партизаны пришли и убить хотели. За то, что зять его, полицай, русских людей бьёт. Но жена дядьки вышла, кричит: “Бейте тогда меня! Бейте!”. И дядьку не тронули. Так она заступилась. А то хотели убить, что зять его – полицай.

Но мы ямки кой-какие нашли, картошку там отыскали. Негодную – проросшую, прощуплую. И не поешь, и садить поздно – май. Что из этих картох вырастет? Но куда деваться? Стали пахать на себе. Потянем плуг. Картошки посодим. Боронили тоже мы на себе. Две семьи собирались и пахали. И картошка хорошая зародилась. Господь нам помог, не оставил Заступник.

А старик тот, что нас всех спас, блюдца, миски долбал. Чтоб в них что-то есть. Один поест, другим отдаст.

Но настаёт зима. Жить негде. Сидим у бурьяновых шалашах. Покойная мама говорит: “Давайте возить лес, будем строить землянку”. И начали строить, но не построили. Куда там? Думали, поумираем с холоду. Но нас люди пустили.       Зимовать. И зимовали мы в их землянке. Тем и выжили.

А перед тем, как немцы ушли, это летом уже, к нам спустили с парашюта солдата. Немцы видели, как он нам у погреб залез. Они за ним пришли. А он натягивает на себе соломку и говорит: “Как мне хочется остаться живым! У меня пять братьев, и все погибли. Один я остался”. Немцы вытащили этого солдата. И убили. Тут же возле погреба. Но солдат нам тогда сказал: “Наши тут близко, у соседнем селе. Но никак не выбьют. Крепко фрицы позакопались!”.

Это потом уже, у сорок третьем, на рассвете, Левитан кричал: “А Катюша громко бьёт, Ванюша лопочет! Немцы серут у штаны, а русские хохочут! Немец до хутора Михайловского без штанов побег!” А мы в погребе сидим. Одна высунулась, хотела поглядеть. А снаряд ей как бух! И руку всю отсекло. Учительницей она была.

У сорок третьего немца от нас отогнали. Мы колхоз стали устанавливать. Всё на себе делали: боронили, пахали. Вот трудная была жизнь! Хоть и теперь, говорят, трудная. Помню, подъехало начальство из Севску. Одна у нас, такая шустрая, стала песню петь: “Мамочка родимая, работа лошадиная – только нету хомута и ременного кнута”. И её на бричку посадили и повезли. Чтоб больше не пела. И не вернулась она. Тогда строго было. А у ей отца убили,  мать умерла. И двое детей осталось.

Так и жили. Как война кончилась, первое время на крышах поездов у Москву ездила. Яблоками торговать. Стану, жду, когда кто у кино идёт, парами. А я: “Возьмите яблочки…” Соберу денег, прикуплю кое-что.

Тем и спаслись. Тем и выжили.

Leave a Reply

You must be logged in to post a comment.