Дерзкий и страстный, вдумчивый и спокойный, он не останавливается ни на секунду, всё время в движении, всегда там, где опасно. Грянул грузино-осетинский конфликт – Шаргунов уже там, в Крыму «весна», референдум – он тут как тут, полыхает огнём Новороссия – он мчится туда. По признанию нашего гостя, его постоянно «разрывают на части быки «литературы», «политики» и «журналистики»», о них и поговорим.

– После «Крымской весны» вы уже несколько раз успели побывать на полуострове заметили у нас какието изменения?

– Люди немножко успокоились. Сначала были эйфория от возвращения домой и страх перед войной. Сейчас появилось больше скепсиса, критичности, вопросов, подколок. Крымская аудитория – одна из самых непростых. Приходится себя сдерживать, потому что любую длинную речь воспринимают с подозрением. А не приехал ли ты нас учить? Или: мы тут и без вашей Москвы разберёмся! Это нормально, потому что крымчане  действительно сильные люди, пережившие сложный период. Но в то же время с кем бы я ни говорил, у всех есть абсолютно чёткое понимание, что в марте случилось историческое событие и никакие бытовые проблемы, свойственные всему постсоветскому пространству: бюрократия, коррупция и т.д., не отменят главного – возвращения домой. Исторически и культурно, Крым – это российская земля, об этом здесь вопиет каждый камень, каждый клочок земли, сам воздух здесь напоен тенями великих предков.

Ни на Западе, ни в Киеве, ни в московской либеральной среде не хотят понять, что свыше девяноста процентов крымчан добровольно пришли на референдум и проголосовали за воссоединение с Россией

К сожалению, ни на Западе, ни в Киеве, ни в московской либеральной среде не хотят понять, что свыше девяноста процентов крымчан добровольно пришли на референдум и проголосовали за воссоединение с Россией. Там до сих пор не могут в это поверить.

Кроме того, теперь у крымчан, по моим ощущениям, страх сменился тревогой. Люди видят, что рядом идёт война, и опасаются, не перекинется ли она на полуостров. Уверен, Россия этого никогда не позволит.

– Во многих ваших литературных произведениях присутствует Крым, это както связанно с личными переживаниями и привязанностями?

– Местность, впечатления, типажи, конечно, всё из жизни. Всё, о чём пишется в литературе, так или иначе связано с пережитым, пускай на бумаге всё происходит с совсем другими героями. Как в «Братьях Карамазовых», например. Кто из них сам Достоевский?

– А как вышло, что Сергей Шаргунов стал не музыкантом или, допустим, инженером, а именно писателем?

– У меня с детства был огромный интерес к книгам, к самим буквам. Кстати, мой маленький сын (Иван, 2006 года рождения – ред.) уже тоже пишет. Недавно, вдохновившись гоголевским «Вием», он написал рассказ под заголовком «Ноч ужосов»! Я писать научился раньше, чем читать; брал книги и переписывал из них буквы, ещё не понимая, что они означают. Потом, конечно, литературоцентричность семьи  тоже сыграла свою роль. Очень часто писатели выходили из духовных семей (отец Сергея Шаргунова – священник – ред.), тот же Валентин Катаев, о котором я сейчас пишу книгу. У меня все в семье так или иначе были связаны с литературой: отец, мама, бабушка… Дома всегда были книги, звучали бесконечные разговоры о литературе. Я очень рано прочитал ключевые книги русской и мировой классики, наверное, поэтому не стоит удивляться, что, учась на первом курсе, я уже понёс свои рассказы в литературные журналы.

Речь идёт не о вычурной претенциозности, ведь настоящая литература – всегда исповедь одиночки. Это не просто некое наследование литературных традиций, нет

– В литературе, в музыке при создании того или иного произведения существует определённый набор навыков и стандартов, но при этом любая новая веха несёт в себе слом сложившихся канонов. Каков баланс между мастером – ремесленником и художником – первооткрывателем?

– Это очень серьёзный вопрос. Мне кажется, в любом большом произведении есть оригинальная свежесть. Речь идёт не о вычурной претенциозности, ведь настоящая литература – всегда исповедь одиночки. Это не просто некое наследование литературных традиций, нет. В этом смысле я всегда старался отталкиваться как можно дальше от всего привычного, быть самим собой. С другой стороны, человек может прочитать стихотворение Ходасевича или Георгия Иванова, вдохновиться им и написать совершенно другую, своеобразную вещь. При этом очень важна личная интонация. Когда Горький писал «Клима Самгина», он старался вообще ничего не читать, но мне слабо верится, что у него это получалось, разве что на какой-то непродолжительный период. Безусловно, чтение развивает, и если ты много читаешь, это ещё не значит, что ты непременно станешь подражателем. Всем, кто пишет или хотел бы писать, я бы советовал больше читать. Это как в музыке или в изучении иностранного языка, без постоянных тренировок ничего не выйдет. Конечно, со временем стиль меняется, я с удивлением смотрю на свои тексты, написанные в восемнадцатилетнем возрасте. Что-то теперь кажется инфантильным, а где-то, наоборот, до сих пор чувствуется острота и свежесть, которую не хочется терять.

– Сколько времени вы уделяете работе?

– Работе я уделяю круглые сутки, у меня не бывает выходных, потому что мне это не в тягость. Как правило, я совмещаю все сферы: занимаюсь «Свободной прессой», работаю на нескольких радиостанциях, пишу колонки в другие издания, репортажи и очерки, езжу по стране, общаюсь с разными людьми. Сейчас пытаюсь писать сценарий художественного фильма, может быть, в итоге он станет повестью. Одновременно пишу большую книгу о Валентине Катаеве.

– Как ваш сегодняшний жизненный ритм влияет на вашу личную жизнь?

– Бытовые сложности, конечно, есть. Стараешься всё успеть, и времени с каждым годом, с каждым месяцем становится всё меньше и меньше. Тем не менее, я стараюсь проводить больше времени со своим сыном. Сейчас его в Крым специально привезу, буду играть с ним, общаться, мы будем ходить на море, а потом я буду работать. Это важно и для меня, и для него.

У человека всегда есть выбор. Мне постоянно приходится от чего-то отказываться. Часто приходится выбирать, что важнее – деньги или доброе имя, зависимость или самостоятельность. До сих пор я выбирал самостоятельность, хотя, казалось бы, за столько лет уже мог чему-нибудь научиться! Тем не менее, стараюсь идти вперёд, осваивать новые жанры, серьёзно относиться к тому, что делаю. Когда я начинал в 18-19 лет, в голове было больше ветра, и жизнь была не так структурирована, но литература – это постоянный и серьёзный труд.

– Всю жизнь мне казалось, что автор той или иной книги писал за один присест по нескольку глав чуть ли не набело, и когда я однажды узнал, что текст зачастую переписывается десятки раз с сотнями правок и сокращений, был очень удивлён. А как у вас складываются отношения с кропотливым редакторским трудом?

– Современный российский писатель Михаил Елизаров однажды точно подметил: написание романа равносильно ежедневному отцеживанию крови из пальца. Не могу сказать, что я бесконечно занят мелкой моторикой текста, но главный завет писателя исправно выполняю – нещадно вычёркиваю лишнее. В последнее время достаточно тщательно работаю с текстом, ищу баланс между вдохновением и правкой. Иногда я пишу от руки и, кстати, тогда у меня очень хорошо получается. Хотя основная работа проходит на компьютере, никуда не деться от ощущения, что литература, написанная рукой – особенная. У неё свой особый ритм, она напоминает сад, в котором ты выкорчёвываешь и вычёркиваешь сорняки.

Как во время войны в Осетии, так и сейчас на Украине, ты понимаешь, что нельзя говорить о том, чего сам не видел. Честно заявляю, что я неравнодушен, что не еду туда как посторонний зритель, хотя стараюсь быть объективным

– Писатель и война, что вы можете об этом рассказать?

– «Всё, всё, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья – бессмертья, может быть, залог!» (А. С. Пушкин – ред.). В смертельной схватке, в смертоносной угрозе человек чувствует дыхание бессмертия. Это байроническое настроение всегда было в литературе. Но для меня война – прежде всего кошмар и ужас, не могу сказать, что она меня привлекает или как-то манит. Тут скорее другое, как во время войны в Осетии, так и сейчас на Украине, ты понимаешь, что нельзя говорить о том, чего сам не видел. Честно заявляю, что я неравнодушен, что не еду туда как посторонний зритель, хотя стараюсь быть объективным. Возможно, потом из этого вырастет литература, но сейчас больше работает инстинкт журналиста.

– То есть одно другому не мешает?

– Да, думаю, журналистика нисколько не вредит литературе, скорее помогает. Например, когда пишешь книгу и герой тебе совсем незнаком, как раз могут пригодиться репортёрские навыки: расспросить человека, вытянуть из него важную информацию.

Возвращаясь к вопросу о войне, отмечу, что меня всегда преследует чувство стыда, потому что я постоянно уезжаю, а они остаются. Поэтому даже когда ты рискуешь, когда стреляют, всё равно есть чувство, что всё это несопоставимо с тем, что пережили другие люди. Не знаю, может, это не всегда правильно. Я увидел на Донбассе очень сложную ситуацию, увидел, что люди не хотят войны, хотя, мне кажется, там ещё долго ничего не закончится, даже если вдруг киевские власти смогут осуществить зачистку территории. Люди там наэлектризованы идеей Новороссии и пропитаны ненавистью к киевским карателям. Когда видишь многотысячную площадь, которая скандирует «Россия, Россия», когда видишь, что 95% ополченцев – местные жители, когда видишь, как они повязали на себя георгиевские ленты и российские триколоры, сердце кровью обливается. Начинаешь бесконечно сопереживать, понимая, что они вышли за Россию. За ту Россию, которую, может быть, намечтали себе. Они сражаются за неё и умирают. Бесконечно больно смотреть на постоянно увеличивающееся количество убитых.

Я увидел на Донбассе очень сложную ситуацию, увидел, что люди не хотят войны, хотя, мне кажется, там ещё долго ничего не закончится, даже если вдруг киевские власти смогут осуществить зачистку территории

– Много разговоров о том, что наши люди никогда не смогут простить то, что совершили сторонники украинской национальной идеи. Но петлюровские преступления, совершенные в начале прошлого века, наши предки простили, хотя ужасов там было не меньше; грубо говоря, проглотили мы и бандеровские злодеяния времён Великой Отечественной – ведь потом ещё долго жили в одной стране. Может, и на этот раз будет то же самое?

– Есть и более свежая аналогия – сербы с хорватами, которые сейчас ездят друг к другу, налаживают какие-то отношения между собой, хотя мы помним, что между ними совсем недавно произошло. Надеюсь, что будет какое-то отрезвление и у нас, и наши братские народы воссоединятся. Посмотрите на Грузию, ещё совсем недавно «великий и бесноватый вождь» Михаил Саакашвили, устроивший вторжение в Цхинвал, спровоцировал вражду между нашими странами и народами. И что теперь? Всё нормально, Саакашвили объявлен в международный розыск, наши люди вновь общаются друг с другом, «Боржоми» возят в Россию и не слышно никаких территориальных претензий. Надеюсь, что и у нас всё нормализуется. Думаю, Новороссия всё же состоится. Но если киевские власти и дальше будут продолжать самоубийственную политику, они потеряют и оставшуюся часть Украины. Если образумятся, наверное, что-то да зарубцуется. Зарубцуется сам конфликт, но память о трагедии останется навсегда.

Leave a Reply

You must be logged in to post a comment.