Захар Прилепин однажды написал про нашего собеседника следующие слова: «Роман Сенчин – один из самых ярких, умных, важных людей в современной литературе. Но и яркость его своеобразна, она глаз не слепит; и ум его слишком упрям и прям – и явно устроен не по уставам нынешних времен, когда ценится возможность всякое событие интерпретировать в бесконечном количестве вариантов. Тем не менее, положа руку на сердце, признаю, что Роман оказался одним из самых интересных собеседников, что встречались мне в последние времена. Отчего? Я просто отвечу: оттого, что он не пытается умничать, и говорит о том, что знает. Важное достоинство в наши странные и пошлые дни». Ну что тут ещё добавить? Все верно. Читайте.

***

– Роман, на полках книжных магазинов страны только-только появился ваш новый роман «Зона затопления», сюжет которого повторяет сюжет известной повести Валентина Распутина «Прощание с Матерой». Насколько я знаю, вы посвятили свою новую работу Валентину Григорьевичу, который, к сожалению, совсем недавно умер. Скажите, пожалуйста, почему вы взялись именно за эту тему, что это было: предчувствие, мистика, совпадение или еще что-то?

– «Зона затопления», по моему мнению, не повторяет сюжет «Прощания с Матерой». Тема совпадает, да. Но сама жизнь заставила снова обратиться к этой теме – в Сибири достроили и запустили Богучанскую ГЭС, образовалось еще одно огромное водохранилище, были сожжены несколько старинных сел, которые появились еще в семнадцатом веке, людей, многих насильственно, выселили, рассовали по разным городам и поселкам…

Стал собирать вырезки из газет, информацию в интернете, побывал в тех местах, встречался с переселенцами в Красноярске, Абакане, Минусинске. Искал больше всего тех, кто доволен переселением, жизнью в квартирах, а не в избах

Я родился в Сибири, в Туве, с детства слышал и знал, что ниже по течению строится Саяно-Шушенская ГЭС, был знаком с ребятами из поселка Шагонар, который был перемещен на новое место из зоны затопления, они рассказывали, каково это – переселяться… Бывал я на берегу Красноярского моря – водохранилища, которое образовалось перед Красноярской ГЭС, – гниющего водного пространства с торчащими вершинами лиственниц… Казалось, новых подобных ГЭС, о которых так много было сказано в советское время, не появится. И вдруг Богучанская. Стал собирать вырезки из газет, информацию в интернете, побывал в тех местах, встречался с переселенцами в Красноярске, Абакане, Минусинске. Искал больше всего тех, кто доволен переселением, жизнью в квартирах, а не в избах, – хотелось показать в повести такого человека. Честно говоря, не нашел.

– В Сети звучит достаточно много критики и претензий в ваш адрес по поводу «Зоны затопления», дескать, Сенчин переписал Распутина. Хотя мы уже разобрались, что это скорее продолжение истории, а не повторение. Как вы воспринимаете подобную реакцию?

– Ну, не знаю насчет «переписал». Хоть я и читал «Прощание с Матерой» несколько раз в жизни – меньше, кстати, чем «Деньги для Марии» и «Последний срок», – но когда писал свою вещь, о повести Распутина постарался забыть. Некоторые совпадения, конечно, есть, но они меня не пугают – действие происходит в одном районе Сибири, с одним народом… Мне лично больно, что после «Прощания с Матерой» ничего, по существу, не изменилось. Наоборот, стало хуже и жестче. Справедливости и прав у людей еще меньше…

Некоторые прототипы «Зоны затопления» вспоминали о повести Распутина, вспоминают о ней и герои моей книги, и удивляются, почему после этой великой книги такие трагедии продолжаются. А это без преувеличения – трагедии: мы своими руками уничтожаем свою родину.

– А почему вы решили взяться именно за проблему Богучанской ГЭС, столько горячих тем вокруг?

– Во-первых, взялся, потому что захотелось, возникла потребность. Без этого чувства браться за что-то невозможно. Решил писать об этом году в 2008-м. Лет пять собирался, готовился… Во-вторых, клевать на горячие темы для прозаика опасно. Для меня горячая тема – не решающий аргумент, чтобы хвататься за перо. Но если тема цепляет по-настоящему, то сопротивляться бесполезно. Будешь злиться на все и вся, мучиться, пока все-таки не попытаешься выразить ее на бумаге.

Наверно, подвигом Распутина можно назвать его плавание по Ангаре в две тысячи девятом. От Иркутска до плотины Богучанской ГЭС. Скорбное это было путешествие, и один из его участников, иркутский издатель Геннадий Сапронов умер через несколько недель спустя

– Вы были знакомы с Валентином Григорьевичем, какое влияние он на вас оказал?

– С Распутиным лично был знаком очень слабо. Часто встречал его на литературных мероприятиях в Иркутске, Москве, но подойти, начать разговаривать казалось как-то нелепо. Лишь в последний – как оказалось – раз я спросил его, можно ли писать о новой ГЭС, новом водохранилище. Валентин Распутин, по-моему, изумился вопросу: «Конечно, можно! Нужно бить в набат». Наверно, подвигом Распутина можно назвать его плавание по Ангаре в две тысячи девятом. От Иркутска до плотины Богучанской ГЭС. Скорбное это было путешествие, и один из его участников, иркутский издатель Геннадий Сапронов умер через несколько недель после возвращения…

Произведения Распутина, в первую очередь повести «Деньги для Марии», «Последний срок», рассказы: «Уроки французского», «Век живи – век люби», «Василий и Василиса» в числе тех, что я перечитываю довольно часто. Это своего рода камертон, да и поддержка в жизни. Распутин – грустный писатель, но эта грусть, горечь все-таки очень живительны.

– Говорят, Валентин Распутин очень неуютно себя чувствовал в новом времени – после 1991 года, в нынешней России. Как вы думаете, это так?

То, что произошло на рубеже восьмидесятых и девяностых вообще сломало наш народ. Его ломали долго и упорно и при царях и в советское время, и, в конце концов, сломали. Может, он еще оклемается и поднимется, а может, будет агонизировать

– Наверное, и в советское время Распутин чувствовал себя не очень-то уютно. Недаром в неполные тридцать лет он написал такую тяжелую повесть, как «Деньги для Марии». Очень глубокую и даже бунтарскую повесть, если в нее вчитаться как следует. Но то, что произошло на рубеже восьмидесятых и девяностых вообще сломало наш народ. Его ломали долго и упорно и при царях и в советское время, и, в конце концов, сломали. Может, он еще оклемается и поднимется, а может, будет агонизировать, и эту агонию станут воспринимать как попытки подняться… Не знаю… Вижу, что старшие поколения уходят с обидой и без надежды на тех, кто остается. Ушел так и Распутин… Он пытался что-то поправить, доказать. Но и сам называл эти попытки ошибкой, и его даже после смерти продолжили обвинять в национализме и чуть ли не фашизме. Тяжело все это, конечно.

– Деревенская проза вымирает вместе с деревней?

– Вымирает. Но русская деревня, надеюсь, будет вымирать еще долго, и проза, порожденная деревенским миром, будет появляться. Хотя, конечно, таких титанов как Белов, Распутин, Абрамов, Шукшин ждать не приходится. Они, побыв в юности глашатаями прогресса, поняли, что нужно сохранить деревенскую цивилизацию, оставить человека на земле в покое, не мешать ему, не высасывать из него соки. Им давали премии, но к их словам не прислушивались. Цивилизация эта умерла. Остались островки. Один такой островок – Кежеский край – погиб совсем недавно в водах Богучанского водохранилища. Но произведения о человеке на земле появляются. Один из свежих примеров – повесть Бориса Екимова «Осень в Задонье».

– Роман, а почему вы стали писателем?

– Нравилось выдумывать и пытаться записывать истории. По части выдумывания я оказался слабоват, поэтому беру истории из реальной жизни. Некоторые с неодобрением говорят, что я пишу на грани публицистики, но не меньше художественных достоинств я ценю в прозе точность факта, документальную основу… Писать начал еще в школе, всерьез занялся этим уже после армии, года в двадцать два.

«Тихий Дон» – великая книга, но не дай бог России еще раз испытать такие потрясения, что составляют содержание этого произведения. «Кум Иван, ты ж мое дите крестил». А ему в ответ – пулю…

– У вас есть самая важная для вас книга, которая оказала на вас наибольшее влияние?

– Наверное, это «Тихий Дон». Это великая книга, но не дай бог России еще раз испытать такие потрясения, что составляют содержание этого произведения. «Кум Иван, ты ж мое дите крестил». А ему в ответ – пулю… Не дай бог.

– Что вас вдохновляет?

– Это сложно определить. Наверное, меня посещает муза вроде той, что посещала Николая Некрасова… А вообще вдохновить на большую вещь может крошечный эпизод. Из него тут же, мгновенно, разрастается сюжет, история, появляются персонажи. Остается только записать. Кажется, запишешь за месяц, а процесс растягивается на год, на два, а то и больше… Часто продолжаешь писать через силу, но обычно быстро увлекаешься. Случается, откладываешь текст на месяцы.

Я очень люблю каждый проживаемый день, и почти всегда жалею, что он проживается и мной и очень многими людьми пусто, вроде бы напрасно. Горько, что жизнь и природный талант большинства растрачивается на мелочи, на преодоление совершенно пустяковых преград. С этим я, по существу, и борюсь своими повестями и рассказами. 

– Что вам нравится среди современной литературы, какие книги увлекли вас по полной программе?

– Зарубежную прозу брать не буду. Из русской – в самом начале девяностых открытием стала проза так называемых «чернушников» Людмилы Петрушевской, Сергея Каледина, Юрия Короткова, Светланы Василенко. «Время ночь» Петрушевской считаю одной из лучших повестей того десятилетия… Большое впечатление произвели «Хуррамабад» Андрея Волоса, «Андеграунд…» Владимира Маканина, рассказы Бориса Екимова, повести Алексея Варламова. Нулевые дали мне прозу Михаила Тарковского, Олега Павлова, моих литературных сверстников Ильи Кочергина, Дмитрия Новикова, Дениса Гуцко, Анны Козловой, Василины Орловой, Ирины Мамаевой, Сергея Шаргунова, Захара Прилепина, Аркадия Бабченко, еще нескольких очень хороших писателей… Читать есть что. Иногда приходишь в отчаяние, натыкаясь на череду книг не по душе. Но, бывает, одного рассказа хватает, чтобы снова поверить в литературу.

– В чем, по-вашему, главная проблема современных и молодых писателей: писать некогда; писать не о чем; денег мало платят; не читают?

– Особой проблемы я не вижу. Писатели появляются, талантами наша земля не оскудевает. Может быть, многим не хватает упорства и какого-то чувства мессианства. Писатель, по-моему, должен быть уверен, что кроме него о том-то и том-то никто не скажет. И в том, что некоторые писатели поучают, я ничего плохого не вижу. Это заложено в настоящем писателе. К сожалению, у нас все больше Тригориных из чеховской «Чайки». Талантливые литераторы, но сознающие, что они «хуже Тургенева».

Уж если Лев Толстой не смог изменить ход событий, то что говорить о других

– Литература все так же могущественна и влиятельна, как это было некогда?

– Ну да, вот поэтому многие современные писатели хоть и талантливые, но какие-то средние, усредненные, – нет веры в могущественность литературы. Впрочем, когда литература была могущественна и влиятельна? Уж если Лев Толстой не смог изменить ход событий, то что говорить о других. Впрочем, пытаться надо.

– Что будет с нашей литературой, ваш прогноз на будущее?

– Ничего страшного с нашей литературой, я надеюсь, в ближайшие десятилетия не произойдет. В литературу, как я уже сказал, приходят новые силы, очень талантливые авторы. Удивительно, что спросом у читателя пользуются огромные по объему романы вроде «Каменного моста» Терехова, «Обители» Прилепина. Это разрушает теорию, что роман не должен превышать страниц четыреста, иначе его попросту побоятся купить…

Я бы лично хотел, чтобы появлялось больше книг о современной жизни – трудной и сложной, – чтобы писатели больше внимания обращали на социальные проблемы. Хочется, чтобы стиль не подавлял тему, чтобы легкость чтения не отменяла глубины повествования… Сегодня таких произведений немного, но они есть. В том числе и очень мощные… В целом же наше время не останется, надеюсь, белым пятном или черным провалом в истории русской литературы. Кстати, и читатели снова стали искать в современной прозе поддержку и ответы на встающие перед ними вопросы. Хорошо, если бы литература им помогла.

Leave a Reply

You must be logged in to post a comment.