Снимать кино по книгам – дело неблагодарное. Фильм так или иначе будут сравнивать с литературным произведением, особенно, если оно принадлежит перу талантливейшего классика. Литературный материал – он нежен, тонок, рвется в самых непредсказуемых местах, да еще частенько уже пройден пристрастным зрителем в текстовом варианте.

Лично для меня Бунин – это сначала любовь. С 15 до 20 лет – сплошная любовь, «Тёмные аллеи» и «Руся», а уж потом – Россия с «Жизнью Артемьева». В новом фильме Никиты Михалкова все наоборот: Бунин – это сначала Россия, а потом уже любовь. И одно мешает другому, конкурирует, противопоставляется и искусственно, за уши, объединяется.

Возможно, режиссер Михалков считает, что хорошее кино додумывать не нужно. Поэтому лупит в лоб, не оставляя свободы мысли своему зрителю

Из двухстраничного рассказа «Солнечный удар» и нескольких страниц дневниковых зарисовок из «Окаянных дней» у мэтра русского кино получилась трехчасовая повесть, которую приятно смотреть, никуда не торопясь: длинные планы, красивые диалоги и небольшие монологи, прекрасная работа реквизиторов и декораторов. В три часа киноленты вместились два дня 1907 и 1920 года. Два абсолютно противоположных дня.

Михалков говорил, что шел к этому фильму долго. Наверное, именно поэтому у него было время обдумать его до деталей: здесь на первых кадрах и убитый павлин как символ прошлой богатой, красивой, беззаботной жизни, и утерянный в страстной постели крест как символ грехопадения, и фокусник, цитирующий Маркса, как символ обмана, и буксирный канат как спасительная нить Ариадны. В фильме масса того, чего нет в книге Бунина, и чего там не могло бы появиться – литератор человек деликатный, у него все полунамеками, недосказанностью, у него есть где развернуться читателю, ведь хорошую книгу читатель должен додумывать. Возможно, режиссер Михалков считает, что хорошее кино додумывать не нужно. Поэтому лупит в лоб, не оставляя свободы мысли своему зрителю. Здесь коляска с одесской Потемкинской лестницы (там и снимали, кстати) катится вниз, жирной красной стрелкой указывая на революционного Эйзенштейна, а баржа с белогвардейцами на борту тонет картинно как «Титаник». Возьмем хотя бы даже такой опасный материал, как физиологическую любовь: Бунин описывает ее полунамеками, читатель додумывает. Но в современном кино, видно, так не принято: Михалков говорит прямо, без экивоков, но чтоб детям до 16 можно было смотреть. У него вместо прямо показанного акта аллюзия – тяжелая и толстая, как картинка на экране: машинный паровой механизм. И это снова отсыл к классике – на этот раз к Толстому с его Анной Карениной.

О России, которую потеряли из-за собственного нежелания держаться крепко, из-за декадентского инстинкта безволия противиться не то что желаниям масс, но и собственным плотским прихотям, из-за извечного русского авось…

Вообще часть любовная вызывает ощущение чрезмерной гипертрофированности и выпуклости: и сильно выкрашенным в голубое небом, как на буколических картинках, и шутками уровня плохонького водевиля, и затянутостью: десятиминутная история с улетевшим шарфиком, так ничем существенным и не кончившаяся – шарфик хоть и болтался по экрану в общей сложности минут пятнадцать, но деталь так и не сыграла, и даже паровой машиной его не перемололо.

Особо удивило (или уже нет) традиционное появление в картине самого Михалкова: он «играет роль» мужа главной героини, появляется на фото у ее прикроватной тумбочки, и на этой фотографической карточке камера задерживается намеренно. Еще одна сомнительная шутка.

Вторая половина ленты – о судьбах России – сделана на контрасте даже по колористике, благо, нынешние технические возможности позволяют. В этой части можно посмотреть не только на симпатичную и роковую, но туповатую барышню и сучащего ножками в кровати, плачущего от безволия офицера, но и на настоящих мужчин, на выписанные несколькими штрихами характеры. Кстати о характерах и героях: можно сколько угодно раз обвинять меня в предвзятости и в том, что кино – не исторический документ, но как можно так сильно ошибиться – Бела Кун Розалии Землячке судя по картине годится в отцы, а на деле Землячка была старше Куна лет на 10. Опять же, таким классическим идиотом, каким представлен в фильме, Кун не был и быть не мог, как-то однобоко получилось, прямо комикс, а не кино, перед венгерскими товарищами стыдно, ведь врага нужно уважать.

От возлюбленной Куна Розалии Землячки с экрана в зал пахнуло не только женской нервозностью и кожанкой, но и тяжелым духом черносотенства. Ну Никита Сергеевич, ну нельзя так, что за моветон, что за возвращение в середину 90-х, где не считалось зазорным утверждать, что каждый атеист и еврей – убийца и моральный урод по определению! Вот какой хороший мальчик был знакомец главного безымянного героя – добрый, в церкви служил, а как поверил в то, что все мы от обезьяны, так сразу и скурвился: хоть и плачет, а ручкой-то рабочей своей офицеров топит.

Это очень по-русски, начать копаться в себе, пожалеть всех погибших, а потом задуматься о другом, а в итоге так и не задать другой вопрос, гораздо более важный – «как сделать так, чтобы всё это не произошло снова?»

А офицеры такие все наивные, такие все послушные, доверчивые и чистые – по Михалкову – как большие дети. Единственный желающий бороться за прежнее счастье офицер, высказывающий свое желание жить, а не существовать, не желающий снимать погоны, гордящийся прошлым, помнящий своих командиров, свое происхождение, свой род, но высказывающий свои мысли не в рафинированно-интеллигентской форме, а открыто, чересчур громко и прямо, оказывается сдан большевикам показным миротворцем и любителем Чайковского.

Есть в ленте и элементы детектива – убийца задушенного на детских качелях за предательство подполковника находится к концу фильма. Этот молчаливый  герой, на котором камера неспроста так часто останавливается в начале трехчасовой картины, и стал тем ружьем, которое наконец-то выстрелило. Его небольшой монолог и есть квинтэссенция всей картины – о России, которую потеряли из-за собственного нежелания держаться крепко, из-за декадентского инстинкта безволия противиться не то что желаниям масс, но и собственным плотским прихотям, из-за извечного русского авось.

Лозунг фильма – рефлексирующий вопрос «как это случилось?». Но ответа на него Михалков нам не дает: только показывает много-много красивых женщин в белых кружевах на корабле и – мельком – заморенных баб с трехпудовыми мешками на спине, офицеров – тоже в белом, и извозчика в вылинявшем армяке, серые шинели и тех и других – бывших господ и бывших холопов – и серость чугунной воды ноябрьского моря. И это очень по-русски, начать копаться в себе, пожалеть всех погибших, а потом отвлечься, задуматься о другом, но в итоге так и не спросить себя и не дать ответа на другой вопрос, гораздо более важный – «как сделать так, чтобы всё это не произошло снова?».

Но что страшно, такую михалковскую картинную Россию, с маковками церквей и крестами монастырей, с приторными половыми и кисейными барышнями, страну рабов и господ, не страшно терять, улетела, как голубой газовый шарфик по ветру. 

Leave a Reply

You must be logged in to post a comment.